Андрей Гришаев (andreygrishaev) wrote,
Андрей Гришаев
andreygrishaev

Истоки и материал американской матрицы


http://art-on.ru

Вряд ли в 1776 году, когда тринадцать британских колоний объединились под общим названием Соединенных Штатов Америки, кто-то там задумывался о том, а можно ли вообще построить государство на пустом месте? Вряд ли в 1787 году кому-то из тех, кто принимал Конституцию новой страны, приходило в голову, что протестантской этики и мутных идей о свободе для всех не будет достаточно, чтобы построить новое #общество. И поправки к Конституции, конкретизирующие многие #права и #свободы граждан под общим названием "Билля о правах" 1791 года так и не смогли заполнить культурный вакуум "новой страны", чтобы помочь осуществить самоидентификацию американского гражданина. Ведь даже названия для страны не нашлось, которое будет отличать ее от стран Старого и, в первую очередь, Нового Света. И не случайно название самой знаковой улицы США носит безликое имя Broadway, то есть попросту широкая дорога.

Так уж повелось, что, говоря "американцы", все имеют ввиду только жителей США. И это совсем не признание претензии северных "американцев" говорить от имени всего Нового Света. За этим кроется общемировое признание культурного бессилия самой свободной страны. "Американцы" - значит по большому счету никто и для себя самих и для всего мира. За этим названием вообще нет никакого содержания, оно пусто как дырка от бублика, как зазор между досками, откуда веет сквозняк. И эту пустоту нельзя ничем заполнить. Издревле названию человеческого сообщества, как и имени нового человека, придавалось большое значение. На просторах древней Евразии бродили свободные племена и каждое имело свой тотем - образ животного, птицы или природного явления. Такое название было призвано обозначить характер, цели и дать понять, что за названием кроется тайный смысл, известный только старейшинам, жрецам или вождям. Произнося имя своего рода или племени человек ощущал значительность собственного существования, значимость своего рода, и в этом чувстве постепенно прорастало и ясное чувство Родины - того ареала существования, где расселялись люди. Произнося название соседнего племени, человек знал, как вести себя с соседями по лесу или степи. В названии проявлялось многое из характера определенной человеческой общности. Оно тянуло за собой бездну смысла, который чувствовал любой воин или охотник. Некоторые названия были настолько священны, что их даже не произносили вслух, а вместо них появлялись другие, несущие менее глубокий смысл, как например вместо "бера" или забытого по причине вышеупомянутого табу другого имени появился тот, кто является специалистом по добыванию меда - "медведь" - тот, кто ведает медом.

Как человек без имени, как народ без имени, американцы нивелировали свою суть. Если в названиях Штатов еще присутствуют коренные наименования Айдахо, Оклахома и т. д. (не несущие, впрочем, для англо-сакса никакого смысла), то большая страна это только порядковый номер, что-то вроде бирки на ноге умершего. Индейские названия же без смысла то и дело возникали в культурном поле новой страны, как дети копируют иногда действия и слова взрослых без понимания их истинного значения. Было, скажем, такое "Общество Таммани", или "Колумбийский орден", общеамериканская патриотическая и благотворительная организация, выступавшая за сохранение демократических институтов и боровшаяся против аристократических поползновений федералистской партии. И пусть это общество, - названное по имени мудрого вождя делаваров, основанное неким Вильям Муни, видимо, поклонником индейской символики, - было организовано по форме 13 племен, по одному на каждый штат. Пусть партийные бонзы имели индейские титулы "сашем" и "сагамор". Пусть места проведения собраний назывались вигвамами. А что толку? Впоследствии это общество получило название Таммани Холл, отождествилось с партийно-бюрократической машиной и утонуло в темных дебрях американской внутриполитической борьбы.

Почему так получилось? Как известно, англичане и "американцы" в Северной Америке осуществляли планомерный геноцид местного населения. Сгоняли их на непригодные для проживания земли, противящихся уничтожали безо всякого сожаления, как и бизонов в бескрайних прериях. И это самое главное - пришельцы не считали индейцев за людей. Например священники и колонисты Новой Англии, захватив с собой в Америку европейские болезни, считали рост смертности из-за этого среди индейцев Божьим промыслом «очищения земли» для «Его народа». Индейцы казались досадной помехой в деле прогресса цивилизации. И знаменитый апостол индейцев 17 века, как его называли, Джон #Эллиот, англичанин, написавший превосходную работу "Христианское государство, или Гражданская политика восходящего царства Иисуса Христа" попросту хотел подогнать индейскую культуру под европейский стандарт, потому что не мыслил христианского общества вне европейской парадигмы развития и неустанно налаживал среди обращенных индейцев европейский быт. Этот быт он считал единственно правильным и безальтернативным. Таким условием неомраченного счастья. Поэтому как-то воспринять местную культуру, а тем более перенести на местную почву своё европейкое наследие и сделать все вместе органичным, американцы не могли никак. Хотя тот же Джон Элиот два года упорно изучал диалект труднейшего массачусетского алгонкинского языка.

В американском фольклоре сочетаются сказки европейского, индейского и африканского происхождения. И не случайно замечено, что у самих американцев нет своих природных сказок, как таковых. А могли бы быть, основанные именно на индейском эпосе. Это как раз то, что было нужно. Образы мифов, идущие из тысячелетней глубины времен могли бы помочь формированию в сознании детей новой страны основательной базы. История знает немало примеров когда пришельцы - завоеватели принимали местную культуру, ассимилировали аборигенов, и тогда им был слышен шопот Богов той местности, которая стала им новой Родиной...

Легенды, преданья, баллады, просто импортируемые из Европы, для формирования американского народного мировозрения бессмыслены, но это редко понимали американские народные просветители. Эти чужие сокровища теряли блеск и сок и переставали давать плоды на чужой почве и в конце концов становились искусственными копиями живых растений. И копиями копий. В этих искусственных джунглях и завелась бледная немощь - плесень, из которой потом повыскакивали инфантильные фигуры супергероев. Плесень, где водятся призраки Ганса и Гретель, и Алиса, вернувшаяся из своей Страны Чудес бледна и прозрачна, как полузабытый сон. Говор далеких веков и предков с другого континента смутен и невнятен для американца, как тихий голос человека с другого берега широкой реки.

Девятнадцатый век был временем колоссального взлета европейской культуры и искусства, такое предзакатное сияние, отсветы которого легли и на первую половину века 20-го. Многие писатели и поэты обращались к историческому наследию своих народов и народов других стран, что возможно опять же только при наличии глубоких собственных традиций и корней. А что мы видим в США?

Вспомним хотя бы трансценденталистов 19 века, вдохновленных идеями Жан-Жака Руссо о естественном существовании. Они провозглашали социальное равенство, духовное очищение и самоусовершенствование через близость к Природе. Ни в коем случае не отрицая самоценности этих мыслителей и литераторов, их вклада в философию и культуру мирового уровня, (на правах англичан) посмотрим могли ли они повлиять на формирование собственно "американской" самоидентичности.

Для Ральфа Эмерсона, поэта, философа и общественного деятеля, видного представителя этого движения, природа - это область всех воспринимаемых феноменов и человеческая душа в том числе, которая есть часть Бога. Единство с природой же понималось им в смысле того, что надо придать жизни больше простоты, быть фермером или ремесленником чтобы обрести гармонию. Сам видный представитель этого движения Ральф Уолдо #Эмерсон, - рафинированный интеллигент, иногда тонко язвительный, философ-моралист, автор многих оригинальных суждений, которые до сих пор любят цитировать неглупые американцы, представитель мыслящей элиты Новой Англии, - считал человеческую цивилизацию (в основном западную) лживой и искусственной и весьма непродуктивной по части духовного развития. Он высказывался о своей стране так:

"Наш разум сбит с толку, образ же нашего воспитания еще более мечет его туда и сюда; оттого и ум гоняется у нас за тем и за другим, хотя тело поневоле сидит дома. Мы принимаемся тогда подражать отдаленному, чужеземному; по этим образцам пьем, едим, строим себе дома, перенимая вкусы, мнения, дух народов иностранных, времен прошлых, с раболепством служанки, следящей глазами за госпожой" "Как нет ничего самостоятельного ни в нашем богопочитании, ни в воспитании, ни в изящных искусствах, так нет ничего положительного и в духе нашей общественной жизни" - Ральф Эмерсон "Опыты" - "Доверие к себе".

И пусть его друг Амос Бронсон Олкотт, педагог, поэт и эссеист, оригинальничал в педагогике и шокировал протестанскую паству в Бостоне своими вольными интерпретециями Евангелий. Ни ему, ни его другу и единомышленнику Ральфу так и не удалось сделать простую и исполненную смысла жизнь достоянием всей американской публики. И другой талантливый американец, поэт Уолт Уитмен писал о нем так, объективно признавая, что "кое-где в его книгах чувствуется и океан и океанический воздух". И все же:

"Итак, во первых, страницы Эмерсона, пожалуй, слишком хороши, слишком густы. (Ведь и хорошее масло и хороший сахар - отличные вещи, но всю жизнь не ость ничего, кроме сахара с маслом, хотя бы самого лучшего качества!) Автор постоянно говорит о приволье, о дикости, о простоте, о свободном излиянии духа, между тем каждая строчка зиждется у него на искусственных профессорских тонкостях, на ученых церемониях, просеянных через три-четыре чужих восприятия, - это у него зовется культурой, это тот фундамент, на котором он стоит. Он делает, он мастерит свои книги, ничто не растет у него само по себе Это фаянсовые статуэтки, фигурки: фигурка льва, оленя, краснокожего охотника - грациозные статуэтки тонкой работы; поставить бы их на полке из мрамора или красного дерева в кабинете или в гостинной! Статуэтка зверя, но не зверь, статуэтка зверолова, но не зверолов. да и кому нужен настоящий зверолов, настоящий зверь! Что делать настоящему зверю среди портьер, безделушек, настольных ламп, джентельменов и дам, негромко беседующих об искусстве, о Лонгфелло и Роберте Браунинге? Только намекни им, что это подлинный бык, настоящий краснокожий, неподдельные явления Природы, - все эти добрые люди в ужасе кинутся бежать кто куда."

Морализм же Эмерсона таков, что от него за версту разит тем протестанским рационалистским духом, тем духом, который в своем стремлении к рафинированной нравственности не замечает, что уже оставил далеко позади и нравственность и всякую искренность. Тем протестантизмом, где на место искренней простоты коренного жителя ставится примитивизм умствующего пришельца - пастуха или фермера, которые никогда ничего не читали, кроме Библии.

"Эмерсон, по моему мнению", продолжает Уитмен, "лучше всего проявляет свои дарования отнюдь не в качестве художника, поэта, учителя, хотя, конечно, и тут его заслуги не малы. главная его сила - критика, литературный диагноз. Им управляет не страсть, не пристрастие, не слабость, не фантазия, не преданность какой-нибудь идее, не заблуждение. Им управляет холодный и бескровный интеллект."

Любовь к дикой природе Америки, понимание ее и попытка приобщения к этому пониманию других составляет основу творчества Генри #Торо, романтика и экофилософа, провозвестника американской реалистической прозы, основоположника природоохранной деятельности, еще одного кипучего представителя американского трансцендентализма. В 20 веке его стали считать и предшественником романтизма этого века.

Стремление понять смысл Природы - роднило его с Эдгаром ПО - тоже знаменитым американцем, хоть не принадлежащим к кружку трансцеденталистов, но понимавшим что такое истинное созерцание, что такое единство с окружающим миром. Это придает смысл жизни и духовному развитию отдельного человека, путь к аскетизму, такому, как его понимали во многих религиозных традициях мира, кроме тех, которые видели основу религиозности в многолюдстве. Местами Торо приближается почти вплотную к разгадке тайны природы:

"В жизни наших городов наступил бы застой, если бы не окружающие неисхоженные леса и луга. Дикая природа нужна нам, как источник бодрости; нам необходимо иногда пройти вброд по болоту, где притаилась выпь и луговая курочка, послушать гудение бекасов, вдохнуть запах шуршащей осоки, где гнездятся лишь самые дикие и нелюдимые птицы и крадется норка, прижимаясь брюхом к земле. В нас живет стремление все познать и исследовать и одновременно — жажда тайны, желание, чтобы все оставалось непознаваемым, чтобы суша и море были дикими и неизмеренными, потому что они неизмеримы. Природой невозможно пресытиться. Нам необходимы бодрящие зрелища ее неисчерпаемой силы, ее титанической мощи — морской берег, усеянный обломками крушений, дикие заросли живых и гниющих стволов, грозовые тучи и трехнедельный дождь, вызывающий наводнение. Нам надо видеть силы, превосходящие наши собственные, и жизнь, цветущую там, куда не ступает наша нога" "Уолден, или Жизнь в лесу"

Местами Генри Торо, как ребенок, наблюдает простейшие явления, видя в них неисчерпаемый смысл, и, как ребенок, постигает в ментальном безмолвии сокровенную суть их, но будучи взрослым, тут же отталкивается от нее. В отличие от остальных трансцеденталистов, Торо дошел до настоящей сути окружающей экосреды, он глубоко нырял в этот бездонный омут истинного бытия.

"Я вижу, что мы, жители Новой Англии, живем настолько жалкой жизнью потому, что взор наш не проникает глубже поверхности вещей. Кажущееся мы считаем за существующее. Дело в том, что воображение, если дать ему хоть малейшую волю, ныряет глубже и взлетает выше границ Природы. Глубина океана, вероятно, окажется очень незначительной в сравнении с его площадью".

Но каждый раз его все равно, рано или поздно выталкивала на поверхность могучая сила. Выталкивала, как чуждый элемент, как инородное тело. И тогда Генри мчался в город за новостями, хотя и отмечал, что "для философа все так называемые новости — не что иное, как сплетни, а те, кто их издает и читает — старые кумушки за чашкой чая". И, как всегда, кстати заглядывали в его обитель любопытные гости и развлекали забавные животные и птицы. Торо не осознавал, как осознавал это Эдгар По, что живая природа часто враждует с духом местности и мешает сосредоточению. Восторженный натурализм и естественно-научные опыты и изыскания не могут заменить всеобъемлющего чувства Родины. Художественно-эстетическое восприятие Торо так и не стало магическим, как того требует дело, чтобы по настоящему приобщиться к тайнам Природы. А на это восприятие можно выйти, только имея в Америке длинный ряд предков, которые бродили по этим диким местам тысячелетия назад...

Отдавая должное трансценденталистам надо сказать, что многие из них были очень талантливыми людьми. Но развиваясь сами, они никак не могли повлиять на современное им общество и развивать его. "Очень смелым и очень американским" Генри Торо считал Уитмена. Великого американского поэта Уолта Уитмена роднило с трансценденталистами желание растворения в Природе, чувство всеобщности, всесвязанности, ощущение себя как части вселенной и вселенной как части себя. "Любого человека, любую самую малую вещь, какие встречались ему на пути, он видел, так сказать, на фоне космических просторов. На этом же фоне он воспринимал и себя самого" (Корней Чуковский. "Мой Уитмен: Его жизнь и творчество."). Он стремился разрушить литературные традиции, бывшие до него, как вобравшие в себя всю косность и искусственность городской утонченной среды настоящих ценителей искусства, американской литаратурной богемы. Он понимал, что литературные и поэтические озарения его сограждан - лишь эпигонство и хотел, чтобы Америка наконец создала новое, настоящее народное искусство, подлинно-народную литературу, лишенную заимствований из Европы. Создала литературу, возросшую на местной почве, на просторах Среднего и Дальнего Запада, среди лесов, равнин, огородов, фабрик. Чтобы через эти истинные произведения говорил сам дух Америки.

Разделяло же Уитмена с трансцендентализмом то, что он не призывал упрощать существование в буквальном смысле, уходя от цивилизации в лес или на ферму. Те же считали такое упрощение главным условием соединения с Природой и духовного роста. Он и так был един со всем миром. Для Уитмена обыкновенная мышь или "пар, керосин и газ" или рельсы, несущие паровоз и рассвет на берегу океана были равно значимы и выражали величие жизни как таковой, без всяких скобок.

И все же к концу жизни поэт, - провозгласивший себя выразителем глубинных идей и процессов в сознании американского народа, - вынужден был признать, что создание собственного искусства с неповторимым колоритом для жителей США - невозможно. И нужно успокоится и продолжать благоговейно относиться к европейской культуре. А там - как получится... В этом творческом тупике и бессилии, понятом великим поэтом - истоки неистребимой американской провинциальности, стандартного мышления жителей колонии, затерянной в невообразимой чужой дали, среди враждебных местных племен.

Были и другие, поэты и литераторы, которые не соглашались с трансцендентализмом, но, тем не менее, все так же только плыли по поверхности общественного самосознания.

"Неужели эти грошовые, худосочные штучки, эти стекляшки, выдающие себя за драгоценные камни, можно назвать американским искусством, американской драмой, критикой, поэзией?" (Уитмен. "Демократические дали")

Ни вдохновенная мрачная готика Эдгара По, которую тот импортировал из Англии, где учился в юности, ни вообще романтизм, ни реализм, ни тем более натурализм, ни все последующее развитие американской литературы, вплоть до нашего времени, не смогли пробить стену, которую пробить невозможно. Американские деятели культуры несомненно внесли огромный вклад в американскую и общемировую культуру. Честь им и слава. Но их лучшие идеи так и остались идеями, можно даже сказать академическими, научными идеями, не имеющими распространения в народной среде. Мечты о "естественном существовании" бороздили американское общество, как глубоко залегающие грунтовые воды, к которым нет доступа без специальных усилий и средств, и печально то, что этих средств у американского обывателя не было и не будет никогда.

Не только идея "естественного сушествования" 19 века, но уже и более поздняя идея индивидуализма как реакции на несправедливость окружающей общественной среды и идея индивидуального стремления к совершенству, в том числе духовному, - как и любая другая значимая идея должна идти в русле преемственности, иначе все будет повисать в воздухе. Все эти "американцы" прошлого и более позднего времени, близкого к нашему, пытались тащить европейскую культуру, замешанную на протестантском эле и гроге на новую, так не понятую землю, обладающую своим неповторимым колоритом, который они не в состоянии были воспринять. Не случайно, в Европе в 19 веке да и позже американскую литературу считали вариантом английской. И все-же бытовое остроумие Марка Твена - ничто в сравнении с глубиной и сказочной поэтикой Чарльза Диккенса. Знаменитое произведение англичанина Льюиса Кэрола просто кишит объемными символами, растущими из бездны подсознания, из тумана тысячелей. Ни один американский автор не способен создать ничего подобного, потому что подвал и чердак его разума забит наглухо, а его сознание находится внутри вакуума.

Чем дальше автор от английской и других европейских традиций, от их дорожного багажа, тем больше и мощнее этот мрачный вакуум. Все обрывочно, фрагментарно, сиюминутно, все отвечает таким-то и таким-то злободневным иллюзиям, о которых завтра же все забудут. Мелкотравчатые бытописатели, вылезшие из бульварной журналистики, не способные ставить глобальные вечные вопросы, не говоря уже о том, чтобы на них отвечать. Просторы "Новой Англии" как и "Новой Голландии" оказались непригодны для жизни таких мыслителей как Лев Толстой или Федор Достоевский.

"И таким образом (хотя Штаты не создали ни одного великого литературного произведения, ни одного великого писателя), нашими авторами все же достигается главная цель - забавлять, щекотать, убивать время, распространять новости и слухи о новостях, складывать рифмованные стишки и читать их - и все это в огромных масштабах." (#Уитмен. "Демократические дали").

Так было в 19 веке, веке поэтов, философов и художников. Так было и в 20-м и в 21-м, веках постепенного заката западной цивилизации в целом. Появляются новые технологии, гаджеты, предметы роскоши и комфорта, а старая телега, куда поместился американский индивид и ныне все там же, на своем законном месте, между церковью и огородом. Культурные паттерны воспринимаются только с молоком матери, с первыми словами, народными песнями, возникшими не в голове современного поэта, а дошедшими из вековой дали. Именно это формирует народное сознание. Это возможно только через генетику коренного народа, с которым пришельцы должны перемешаться, чтобы определенный генетический код стал общим достоянием. В Южной Америке европейцам удалось зацепить местную генетику, поэтому общество более органично чем в Северной. И проблемы его в первую очередь вызваны постоянным вмешательством именно США в их внутренние дела.

Да, писатели и поэты обращались к историческому (не своему) наследию. А что толку? Откуда ему взяться, этому наследию, если Америке европейской чуть больше 200 лет? В культурном отношении "белая Америка", если она не "Новая Англия" - это абсурд. В девяностых годах у нас была такая шутка - пародия на известную рекламу пива - что такое "правильное пиво": правильное пиво это водка. Умный утонченный американец - это просто англичанин. Американский сынок английской матушки, загулявшей с каким-то галантным плантатором,так и остался незаконнорожденым ребенком, выросшим без родителей и поэтому не усвоившим многих вещей, абсолютно необходимых взрослому человеку для полноценной жизни.

Блестящие переводы Генри Лонгфелло индейского эпоса до сих пор восхищают читателя. Но что это дает кроме услады для эстетического чувства? Поскольку даже американский народный фолклор - это импорт с других континентов и из индейской лубочной жизни - ни одно рассказанное или написанное произведение не может найти подлинного отклика в душе простого человека. Если бы культура американская была подлинно всеобщей, а не только причудами каких-то этнических групп или отдельных творческих индивидов - только тогда эти произведения могли бы должным образом заменить для детей английские предания и сказки и не возникли бы доморощенные вымученные истории про "супергероев". Но англосаксонское чувство превосходства не давало возможности поэтам, и всем тем, кто влиял на народный дух, пересадить индейские цветы на английский газон.

Кстати сказать, и сам Лонгфелло является типичным представителем американской научно-литературной богемы, которая никак не может оторваться от европейских корней. В этой статье Корней Чуковский, замечательный поэт и литературный критик пишет о Лонгфелло, но на самом деле обо всей американской культуре, начиная с колониального периода и заканчивая настоящим временем.

ИС: Свободные мысли
ДТ: 4 июня 1907
ЛОНГФЕЛЛО
(1807 – 1907)

"Это был гений банальности. Он возвел в перл создания, навеки запечатлел прекрасным своим стихом все дюжинное, серединное, мещанское. Американцы почитают его национальным поэтом, и как-то страшно за американцев, что именно такого гения признали они своим. От их лица говорил Эдгард По, их пророком мнил себя Уитман, они оттолкнули этих гениальных самозванцев и призвали Лонгфелло, прекраснодушного джентльмена, обычного клерка по уму и сердцу, – случайно оказавшегося гением.

Гений – это урод, нарушение пропорций. А Лонгфелло весь целиком был огромный-огромный карлик, пигмей-великан. Возьмите на улице Бостона или Нью-Йорка первого попавшегося лавочника, клэрджимена, приказчика, посадите его в микроскоп, увеличьте в тысячу раз – и получите Лонгфелло.


Он был очень образованный, воспитанный и благородный человек. Кончив учение, он на казенный счет поехал в Европу, исколесил Испанию, Францию, Норвегию и вернулся на родину готовым ученым профессором. Но где бы он ни был, он видел только одно: книги. Живых впечатлений не вывез он ниоткуда, – а только легенды, преданья, баллады. Целыми грудами доставил он в Америку такие создания народной души – и там очистил их, прилизал, переложил на самые хорошие рифмы (на то он был и профессор!), сделал их убийственно литературными и как-то так устроил, что все эти великолепные, мудрые творения великих народов – обратились в поучение, в одобрение срединной, пугливой, лавочной души американского мещанина.

Напрасно свою русскую песню (White Czar) – а у него была и такая! – насыщал он словами: «батюшка», «царь», «государь», напрасно индусская (King Frisanku) полна у него «Висваматрами», «Индрами», «Тризанками», а еврейская усеяна «раввинами», «талмудами», «сандальфонами», – слова оставались словами. Не умея притворяться, поэт притворялся, и всюду был хорошим, начитанным приват-доцентом, симпатизирующим испанцам, голландцам, индейцам.


Знаменитая поэма его Гайавата, так чудесно переведенная Ив. Буниным, вся насквозь книжная и поддельная. Под этими нарочито-поэтичными индейцами не трудно рассмотреть все тех же чинных, гуманных, либеральных английских буржуа, а запах лесов, о котором так заботился певец Гайаваты, до странности напоминает запах хорошего пудинга. Даже размер, и тот заимствован из финской Калевалы, – а конец поэмы, апологирующий христианских миссионеров, и совсем подкрепляет наше впечатление, что Гайавата это только английские декорации на индейские мотивы, обладающие красивостью, но не красотой. А «Золотая легенда», до краев переполненная средневековыми словами и образами, что же в ней средневекового, если даже дьявол, даже бродяги-испанцы могут стать образцами хрестоматий?

Непосредственно – глазами, слухом, душою – он почти ничего не постигал: говорят, что свободу негров и ту воспел он только тогда, когда прочитал у Диккенса, что рабовладельчество – для Америки позор. Европа была для него указкой во всем – и в его стихах нет ничего специфически-американского. Ни широта Америки, ни ее дикость, ни ее первобытность – не отражаются в его стихах. (А у кого, скажите, она вообще по настоящему отражена? - А. Г.) Он был и испанцем, и греком, и англичанином, и французом – то есть не был никем из них. У него не было почвы, и он, так любивший всяческие легенды, – не имел среди них ни одной заветной. Про него самого не сложилось ни одной легенды, ни одного хоть крошечного анекдота, весь его дневник – до ужаса банален. Беспочвенный bourgeois du monde, человек без особых примет, он писал каким-то пресным, каким-то ненастоящим языком.

Грамматически, логически, синтаксически язык этот был слишком правилен – очищенный, прилизанный язык профессора-поэта-мещанина. Примечательно, что его знаменитый Excelsior (переведенный Майковым) это зов никуда, в тот самый верх, о котором всегда говорят внизу, у камина, тот прекраснодушный верх, который не обязывал ровно ни к чему, и под которым подразумевается все что угодно.

Не новую землю, не новое небо принес нам Лонгфелло, – а в чем же величие поэта, как не в этом воссоздании мира! – но добрую, старую, удобную пропись, и так принарядил ее кружевцами чужеземных баллад, песен и преданий, что средний, фантастически-средний человек Европы и Америки – узнал в Лонгфелло самого себя – и побежал за ним, как за пророком
."

К. Чуковский



Современные американцы выросли не на живых примерах истинно народных героев и легендарных событий, не на образах, отшлифованных за тысячи лет народными сказителями (не чьих-то, а своих собственных!), а на примере никчемной возни кукольных персонажей из искусственных джунглей. У каждого современного народа был в прошлом период детства, когда цвета, запахи, звуки были особенно остры, когда боги лесов полей и рек были особенно живыми и когда в коллективном бессознательном формировался своеобразный костяк культурно-исторической самоидентичности. Той самоидентичности, которая является базисом культуры в самом широком смысле, а не только бытовом. Той самоидентичности, которая иногда не подчиняется логике, но которая вывозит и выводит нацию из кризисных ситуаций. (А такая ситуация намечается конкретно...)

Немецкий писатель Эрих Мария Ремарк называл американцев нацией подростков. Да, чтобы действительно вырасти, нужна почва под ногами, нужны далекие предки, жившие на этом самом месте тысячи лет назад... Можно сказать, что как только американец перестает ощущать себя европейцем - он тут же превращается в инфантильного такого полуобразованного недоросля. Настоящий #американец - это одичавший англичанин, только и всего.

В 19 веке влияние Европы на Сев. Америку было настолько колоссальным, что как то не замечалась собственнная исконная культурная немощь. В то время действительно были в Америке настоящие мыслители. В наши дни дни влияние идет в обратную сторону - США пытаются нести свет миру. И поэтому скудость американского культурного наследия становится очевидна. После второй мировой войны американская культура сходит на нет, если не считать отдельных вспышек литературного гения типа Рея Бредбери или Айзека Азимова (со странной не англосаксонской фамилией), да еще многочисленных приглашенных профессоров, работающих в университетах все из той же Европы - все катится вниз. И кроме "бизнеса" и кредитной лихорадки, пожалуй и нет ничего значимого. Все остальное - пропаганда, в пристрастии к которой американские правящие круги так любят уличать другие страны...

Уолт Уитман полагал, что демократия вылечит американцев от духовной немощи, демократия - проявление как раз того народного духа, который должен возобладать над всеми уродствами жизни самих американцев и жизни, как таковой вообще. Уитмен верил в духовную силу народа, но не понимал, как и многие другие, тогда и сейчас - откуда эта сила берется. Он писал в своих прозаческих заметках:

"Правда за кулисами этого нелепого фарса (американской действительности), поставленного у всех на виду, где-то в глубине, на заднем плане, можно разглядеть колоссальные труды и подлинные ценности, которые рано или поздно, когда наступит их срок, выйдут из-за кулис на авансцену. Но действительность все-таки ужасна. Я утверждаю, что хотя демократия Нового Света достигла достигла великих успехов в извлечении масс из болота, в котором они погрязли, в материальном развитии, в достижении обманчивого, поверхностного культурного лоска, - эта демократия потерпела банкротство в своем социальном аспекте, в религиозном, нравственном и литературном развитии. Пусть мы приближаемся небывало большими шагами к тому, чтобы стать колоссальной империей, превзойти империю Александра и гордую республику Рима. Пусть присоединили мы Техас, Калифорнию, Аляску и на севере простерлись до Канады, а на юге до Кубы Мы стали похожи на существо, наделенное громадным, хорошо приспособленным и все более развивающемся телом, но почти лишенное души."

Следствие всегда вырастает из причины. Этот смысловой ряд бесконечен, устремлен в будущее как и в прошлое. Нельзя на пустом месте построить адекватное общество и государство. В этом неразрешимом противоречии - истоки шаблонного мышления американского обывателя. Вот так и возникла примитивная "американская мечта" - эта плоская бытовая картинка с вожделенными гаджетами, одушевленными пылесосами, газонами, бассейнами и лендкрузерми, картинка, где выборы это увлекательная игра, в которую с энтузиазмом играет взрослый недоразвитый индивид со скуки, которая порождается недостатком внутреннего содержания, - картинка, в в центре которой нет на самом деле действительно одушевленного человека. Эта картинка на самом деле и является механической #матрицей, в поле действия которой кружатся легкие картонные "американцы", каждый на своем штырьке, только подует ветер, кружатся, и постороннему взгляду кажется что перед ним живые нормальные люди...

Еще одна интересная вещь: на свете нет другой такой страны, где бы был такой культ фантастики, а именно фантастики о будущем. Все эти космические исследования, войны, инопланетяне, развитие науки, проблемы, которые поставит наука перед человеком. Многих проблем еще нет и в помине и неизвестно будут ли они вообще, но обывателю внушается, что эти художественные изыскания имеют жизненно-важное значение. Американская литература и кинопрокат лихорадочно ищут в будущем точки опоры, потому что ее нет в прошлом. Это общество устремлено в будущее. Корни американского общества, повисшие в пустоте, лихорадочно тянутся вверх чтобы за что-то зацепиться, хотя вверху ничего нет, кроме солнца и ветра...

Что ждет Америку, оставшуюся без тесного попечения Западной Европы, в ближайшие годы? Что ждет ее, отданную на съедение тому непонятному (и страшному, наверно), что обязательно созреет в недрах Северо-Американского общественного организма? Ведь прецедентов нет в истории - такое общество на пустом месте никогда не существовало. Хаос гражданской войны? Но всякая гражданская война имеет свои цели и результаты, из гражданской смуты 19 века Америка вышла и получила импульс к развитию - но тогда еще влияние Западной Европы было очень сильно. Не берусь предсказать, что будет... Все рецепты и аналогии касаются нормальных стран. А тут никаких не построишь параллелей. А тут еще национальные субкультуры, которые по отношению к англо-саксонской протестантской этике и либеральной идеологии ведут себя как контркультуры. Влияние это пока снижается и регулируется полицейским аппаратом, судами, печатью, подконтрольной идеологическим установкам. Что будет когда субкультуры выйдут из под пресса господствующей идеологии, когда вообще американский этнос полностью потеряет ориентиры - это английское пенснэ, подаренное дядюшкой из Уэллса?

Tags: #Торо, #Уитмен, #Эллиот, #Эмерсон, #американец, #американское_общество, #матрицей, #общество, #права, #свободы
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments